|
 |
||||||||||||||||||
|
|||||||||||||||||||
| На главную » Тора | |
 версия для печати
| |
| Обет Ифтаха | |
| Арье Барац | |
| 11 Ноября 2006 | |
| Ифтах и его дочь В недельной главе “Ваейра” описывается “акеда” - связывание Ицхака: “И было, после этих событий Б-г испытал Авраама, и сказал ему: …прошу, возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Ицхака; и пойди в землю Мориа, и принеси его там во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе… И взял Авраам дрова для всесожжения и возложил на Ицхака, сына своего, и взял в руку огонь и нож; и пошли оба вместе. И сказал Ицхак Аврааму, отцу своему, говоря: отец мой! И он сказал: вот я, сын мой! И он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? И сказал Авраам: Б-г усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И пошли оба вместе. И пришли на место, о котором сказал ему Б-г; и устроил там Авраам жертвенник, и разложил дрова, и связал Ицхака, сына своего, и положил его на жертвенник поверх дров. И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы зарезать сына своего. Но воззвал к нему ангел Г-сподень с неба и сказал: Авраам! Авраам! И он сказал: вот я. И сказал тот: не заноси руки твоей на отрока и не делай ему ничего, ибо теперь Я узнал, что боишься ты Б-га и не пожалел своего сына единственного ради Меня. И возвел Авраам очи свои, и увидел: и вот, баран позади, запутавшийся в чаще рогами своими. И пошел Авраам, и взял барана, и принес его во всесожжение вместо сына своего” (Берешит, 22:1-14). Это уникальное жертвоприношение безусловно является краеугольным камнем еврейской веры. Авраам выразив готовность совершить заведомо абсурдный поступок - принести в жертву сына, теряя при этом все и не приобретая ничего. Но этим своим абсурдным поступком Авраам явил Сверхсмысл, явил миру Того, Кто явился ему самому. Через это деяние Авраама миру открылся Тот, Кто больше мира. Б-г выше всех доводов рассудка и морали, Он заведомо выше всего конечного. Чтобы показать уникальность “акеды”, Кьеркегор сравнивает ее с другими историями, в которых родители жертвовали своими детьми. При этом Кьеркегор показывает, что эти жертвы всегда приносились во имя какой-то определенной конечной цели, то есть оставались в пределах разума и морали. Среди прочего Кьеркегор упоминает также и судью Ифтаха, пожертвовавшего своей дочерью: “Какой прок был бы от победы Ифтаха, одержанной в силу его обета, если бы он не сдержал его? Разве не была бы победа вновь отнята у народа?” Приведем эту историю, описанную в книге Судей: “И дал Ифтах обет Г-споду, и сказал: если Ты предашь Аммонитян в руки мои, то да будет: выходящий из дверей дома моего навстречу мне, по возвращении моем с миром от Аммонитян, да будет он Г-споду, и вознесу это во всесожжение. И прошел Ифтах к Аммонитянам сразиться с ними, и предал их Г-сподь в руки его. И поразил он их поражением весьма великим от Ароэйра до входа в Миннит, - двадцать городов, - и до Авэйл-Керамим; и смирились Аммонитяне пред сынами Исрайлевыми. И пришел Ифтах в Мицпу, в дом свой, и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и плясками; а она у него единственная, нет у него собственных ни сына, ни дочери. И вот, когда он увидел ее, разодрал он одежду свою и сказал: увы, дочь моя, ты сразила меня и стала сокрушением моим! Я же отверз уста мои пред Г-сподом и не могу отречься. И сказала она ему: отец мой, ты отверз уста свои пред Г-сподом, - делай со мною то, что вышло из уст твоих, когда уж дал тебе Г-сподь отмщение врагам твоим, сынам Антоновым. И сказала она отцу своему: сделай для меня вот что: отпусти меня на два месяца; пойду я и изойду плачем на горах, и буду оплакивать девство мое, я и подруги мои. И сказал он: пойди. И отпустил ее на два месяца. И пошла она с подругами своими, и оплакивала девство свое на горах. И было, к концу двух месяцев возвратилась она к отцу своему, и совершил он над нею обет свой, который дал, и не познала она мужа. И стало обычаем у Исраэйля: из года в год ходили дочери Исраэйлевы оплакивать дочь Ифтаха Гиладянина четыре дня в году” (Шофтим, 11:29-40). Что же произошло? Как Ифтах мог дать такой странный обет? Как он мог применить слова обета к живому человеку? Лион Фейхтвангер в своем романе “Ифтах и его дочь” представляет это как импульсивный поступок, совершенный в контексте общей принятости человеческих жертвоприношений. Фейхтвангер пишет: “В глубине души он знал, что от похода на север его удерживает другое. На севере были жена и дочь, а ведь он поклялся: “Я принесу Тебе в жертву первого, кто выбежит мне навстречу из моего поместья”. Растерянный и подавленный, он не мог тогда выбрать слова, которые однозначно бы выражали его мысли, и было спорным, можно ли его лагерь и его шатер в земле Тов считать поместьем. Умнее и осторожнее, конечно, будет направиться в Массифу, а не на север, где можно встретить близких ему людей”. Как мы видим, по Фейхтвангеру Ифтах исходно допускал, что человек может быть принесен в жертву наравне с животным. Более того, в послесловии к своему роману Фейхтвангер рассказывает, что его учитель еврейской традиции негодовал против принесенного Ифтахом обета, и приводил порицавшие этот обет мидрашистские истории. Между тем в еврейской традиции более авторитетным считается совершенно другое понимание этого эпизода, согласно которому Ифтах не убил свою дочь, а посвятил Вс-вышнему. Первый монашеский обет В Талмуде (Таанит 4-а) обет Ифтаха относится к просьбам, которые формулируются “не так как подобает” (ибо выйти из ворот может и нечистое животное: кот или собака), и ответ был получен “как не подобает” - вышла вообще девушка. Однако из этого вовсе не следует, что эту девушку следует убить, и в ТАНАХе вовсе этого не говорится. В ТАНАХе говорится лишь то, что дочь Ифтаха осталась девственницей. Что же касается слов обета, то они звучат двусмысленно: “выходящий из дверей дома моего навстречу мне, по возвращении моем с миром от Аммонитян, да будет он Г-споду, и (или) вознесу это во всесожжение”. Мецудат Давид поясняет эти слова так: “имел в виду, что если выйдет что-либо непригодное для жертвоприношения, то будет посвящено Б-гу, то есть не может использоваться для будничных целей”. А Абарбанель по поводу этих же слов пишет: “Итак, видно, что сделал Ифтах: когда вышла дочь его к нему, не умертвил он ее и не вознес на алтарь, а отделил, посвятил ее Вс-вышнему... чтобы постоянно была в святости, все дни жизни ее...” Оплакано же было именно девство дочери Ифтаха, которая “не познала мужа”. Ведь оказавшись посвященной Б-гу, дочь Ифтаха уже не могла быть посвящена никакому мужчине. Более того, считается, что она была вынуждена жить вдали от людей, одна в горах. Такова оказалась логика необдуманного обета Ифтаха: он обернулся обетом монашеским, дочь Ифтаха была вынуждена стать схимницей! Из этого мы видим, что идеал монашества, возникший впоследствии среди христиан - вполне танахический, то есть воспроизводящий вполне еврейскую логику “посвящения”. Но для самих евреев идеал этот неприемлем: “И стало обычаем у Израиля: Из года в год ходили дочери Израилевы оплакивать дочь Ифтаха Гиладянина четыре дня в году”. Судьба монахини заслуживает в Израиле лишь горьких слез. Безбрачие - это неполнота, это ущербность. Более того, без брака невозможно выполнение заповеди: “плодитесь и размножайтесь”, а это представляет обет Ифтаха в несколько неожиданном аспекте. Дело в том, что Талмуд (Явамот 63-б) отождествляет воздержание от деторождения с кровопролитием. Но тем самым, оставив без потомства свою дочь, Ифтах по существу убил ее, то есть невольно выполнил свой обет во втором значении. | |
| Другие статьи этого автора | |
| Все авторы «Седьмого канала» | |
|
| |
